Не так давно, перебирая ветхие останки угольно-каменного периода, наткнулся на доисторически-древние ChiWrighter-писные иероглифы. После мучительно долгих поисков удалось найти мудрый старый компьютер, который перевел послание далеких предков хотя бы в коде ANSCII. И вот он результат.
Сразу следует оговориться, что, во-первых, неприятно поражает чрезмерная многословность древних; во-вторых, многие доисторические реалии малопонятны и неудобоваримы для просвещенного и утонченного сознания XXI века; все же невольно поражает наивный энтузиазм и примитивно-интуитивное предчувствие тех божественно великих вопросов, которые не преминут вызвать столь выдающиеся дискуссии весьма отдаленных потомков.
ВАЛЕРИЙ ЛОБКО И БЕЛОРУСКАЯ ФОТОГРАФИЯ.
ВЗГЛЯД НЕПОСТОРОННЕГО.
Время, благожелательное как всегда, уже успело набросить смягчающий покров на недавние бурные коллизии. Но что-то смутное внутри не дает успокоится. Всякий раз, когда собирается фотографическая или околофотографическая компания, непременно вспоминается имя В.Лобко и смутные призраки былых обид и амбиций, неприятных радостей и долгожданных поражений, невольных триумфов и недосказанных претензий вдруг оживают, производя на рассудок и чувства действие, равное действию винных паров: прежде молчаливые красноречиво заявляют себя преданными адептами, прежде сдержанные громогласно изливают свою желчь и досаду.
И при этом смутно ощущается чувство, что лишь разобравшись в этом запутанном вопросе можно будет обрести свободу от призраков прошлого. Не изъят из общего числа и автор настоящих заметок, которые представляют собой личные наблюдения и воспоминания и делаемые на их основе предположения, носящие в силу указанных особенностей сугубо личный характер, но именно в силу указанных субъективных особенностей приближающихся для автора к авторитету непреложной истины, что вовсе не обязательно будет восприниматься также хотя бы одним из читателей.
И, наконец. как говорят футбольные комментаторы, бесконечно хочется верить, что наступят времена, когда по поводу любого высказывания не будут, громко вопия, требовать доказательств, что указанное высказывание есть всего лишь личное, субъективное и, возможно, ошибочное мнение, но никак не истина в последней инстанции.
Впервые я встретил Валерия Лобко, если не ошибаюсь, в ноябре 1985 года, когда пришел, согласно объявления, поступать в учебную студию при фотоклубе «Минск». В хорошо всем знакомом подвальчике на улице Козлова несколько молодых людей обоего пола прилежно заполняли ответами большой вопросник, впоследствии оказавшейся весьма искусно составленной анкетой. Ко мне подошли осведомиться о цели посещения. После моего ответа был задан следующий вопрос:
— Откуда вы получили информацию об учебной студии?
— Прочитал в «Вечернем Минске».
— Вы хотите сказать, что вас никто не рекомендовал?
— Да, т.е. нет, меня никто не рекомендовал.
— А-а....
Вот и все, как немного надо, чтобы познать неприглядную истину. Но все же глаза моего собеседника, спокойно меня созерцавшего, излучали не холодную отрешенность, но скорее мягкое сожаление по поводу очередной несправедливости, которые так часто встречаются в нашем несовершенном мире. Понемногу я освоился и смог внимательнее взглянуть на собеседника. Это был...
Нет, не решусь, не найду, не хочу найти слов. Ведь, как сказали бы индусы, это не бог, которого можно постигнуть. А ведь Валерию Лобко предстояло в течение нескольких лет выполнять эту роль, лестную для самолюбия но затруднительную с практической точки зрения.
Вольно, а чаще невольно, уже в силу простого факта сопричастности к процессу существования, каждый человек накапливает некоторую информацию, опираясь на которую и в зависимости от особенностей характера, воспитания, географического фактора и т.д., и т.д. вырабатывает свое мнение и свой способ реакции на происходящее.
Однако, некоторые наименее уравновешенные индивидуумы не ограничиваются указанным, но пытаются зафиксировать свое внутреннее и сокровенное каким-либо материальным образом, вероятно, надеясь тем самым обрести неприсущее им душевное равновесие («если можешь не писать — не пиши» — приписывают многим, в том числе и Хэмингуэю). И здесь начинается самое интересное.
Действительно, указанную материальную фиксацию желательно произвести с максимально точной передачей бесконечных оттенков внутренних смущений. Неотвратимо возникает необходимость набора чисто технических, ремесленных приемов, позволяющих возможно менее исказить открывающееся лишь внутреннему взгляду. Тициан писал огромными кистями, на метлы скорее похожими; Гейнсборо, наоборот, писал кистями тонкими, но на беспрецедентно длинных ручках; Сезанн выходил из себя, если видел у кого-либо на палитре менее двух десятков красок; поздний Ренуар обходился тремя-четырьмя; Тернер не считал акварель законченной, пока не подправлял лист ногтем большого пальца — все это отдельные штрихи одной полновесной Системы, приспособленной к достоинствам и недостаткам, пристрастиям и порокам, физическим изъянам (из-за прогрессирующего нервического дрожания рук Пуссен, работая над «Временами года», писал мелкими мазками) настолько тщательно, что выполнение незначительных требований Системы может стать непреложным ритуалом. Рассказывают, например, как тщательно мыл Ренуар свою палитру после каждого сеанса.
Таким образом, Система — не более чем набор взаимосвязанных технических приемов, позволяющих автору производить адекватную материальную фиксацию своего внутреннего «Я». Система создается под конкретного человека и в неявном виде отражает пристрастия и пороки этой личности. Но, в силу того, что Система является набором логически связных ремесленных приемов, возможно безболезненное абстрагирование Системы от ее создателя, Система как бы получает возможность самостоятельного существования (во всяком случае с точки зрения постороннего наблюдателя): говорят об импрессионистическом миросозерцании, с той же долей спра-ведливости можно говорить и об импрессионистической Системе.
Впрочем, указанная самостоятельность не более чем иллюзия — Система живет лишь в руках носителя Системы, т.е. человека, Систему создавшего. Постороннему не дано укротить Систему, но следует опасаться участи Ипполита. Эдуар Мане со всей тщательностью перенял Систему, но так и не стал импрессионистом. «Как много потерял Мане, связавшись с импрессионистами», — сожалел Ренуар в пожилом возрасте. Наоборот, Дега, так многому научившийся у импрессионистов, не принял их Систему и сумел остаться самим собой.
В фотографии все оказалось не так однозначно. Фотографический метод универсально стандартен с чисто технической точки зрения, что первоначально не было воспринято как недостаток, но как возможность избавиться от тирании Системы: божественный акт созидания впервые оказывался избавленным от материальной оболочки. Ранее Созидатель говорил: «Да будет свет», теперь Созидатель молча прикасается к волшебной кнопке — задача последующей материальной фиксации перекладывается на плечи расторопного подмастерья.
Картье-Брессон и Напельбаум, Робер Капа и Дихавичюс — список можно продолжать и продолжать. В то же время в силу чрезмерно жесткой зависимости конечного результата от чисто технических приемов фотографической обработки фотографический метод оказывается весьма неподатливым, но властно навязывает свою волю каждому Икару, самонадеянно взирающего на фотографию как на послушного стенографиста тончайших оттенков своих душевных переживаний. Тому красноречивыми свидетельствами остаются многочисленные памятники эпохи пикториальной фотографии и фотографики.
И вдруг — о чудо из чудес. Свершилось! Создана великая Система, создана уникальная Система, создана гениальная Система. Если бы называющие себя белорусами с усердием, достойным лучшего применения, в архивной пыли ищущие доказательств того, что белорусы — великая нация и время от времени били морду москалям, имели хоть каплю здравого смысла, они бы золотыми буквами вписали день рождения Валерия Лобко на все еще девственно чистых скрижалях белорусской культуры.
Ходят слухи, что все гениальное просто. Может быть и так. Хотя вернее было бы сказать, что все простое в силу своей доходчивости и даже примитивности легче становится известным. Столь популярная система Адамса, которая на самом деле является сводкой простейших эмпирических наблюдений, так известна именно в силу своей незатейливости. Однако, о вещах действительно значительных не всегда удается судить с подобной поспешностью. Поэтому следующий абзац потребует от читателя более напряженного внимания, а также некоторого кредита доверия, т.к. подробное пояснение особенностей уникальной Системы Лобко потребовало бы обращения к арсеналу узкоспециальных знаний, неуместному в данном случае.
Фотографический метод регистрации информации выполняет две функции: приемника информации, поступающей в виде электромагнитного излучения, как правило, видимой части спектра* и источника информации, носителем которой выступает конечное фотографическое изображение. Обычно молчаливо предполагают, что первую функцию выполняет негативный процесс, вторую — позитивный. На самом деле негатив выступает и как приемник информации, и как передатчик информации, воспринимаемой позитивным фотоматериалом.
Известно, что максимум информационной емкости галогенсеребряных фотографических слоев лежит в области небольших оптических плотностей (D=0.3-0.5). В то время как в практической фотографии рабочими считаются оптические плотности (0.7-1.2), т.к. максимальная резкость достигается при D=1.0, что связано с характером краевой функции фотографического изображения, получаемого при стандартном методе проведения фотографического процесса.
В Системе Лобко за счет резкостного проявления и точечного источника света рабочим становится интервал оптических плотностей (0.5-0.9), таким образом, в рамках Системы Лобко негатив лучше выполняет функции приемника-передатчика информации. Если добавить сюда сопутствующее растрирование негатива, то не приходится удивляться, что с точки зрения традиционного фотографического процесса фотографическое изображение, реализуемое в рамках Системы Лобко представляется беспрецедентно информативным и комфортным для зрительного восприятия.
Систему Лобко, достоинства которой не исчерпываются вышесказанным, схематично можно представить следующим образом: резкостное проявление — точечный источник света — дополнительная обработка позитива — окончательная обработка позитива. Ничего ранее неизвестного здесь нет. Необычным является жесткая причинно-следственная зависимость каждой стадии от предыдущей, так что конечное фотографическое изображение, подавляющее непосвященного несравненной мощью своего изящества и утонченности, является непреложным условием тщательности и добросовестности исполнителя: случайно взятый с улицы человек через полторы-две недели превращался в творца бессмертных шедевров.
Система Лобко не просто уникальна, она прекрасна как прекрасно все логически целесообразное. Система Лобко завораживает и властно гипнотизирует каждого, кто имел неосторожность приблизиться, и эти каждые радостно и охотно устремлялись, как мотыльки на огонь.
Как только число адептов превысило критическую массу, начался вселенский фурор, который покажется совершенно невероятным человеку, при нем не присутствовавшему. Например, в то время, желая получить официальное фотографическое образование, я обратился в ЗНУИ (Москва), обмолвившись о знакомстве с В. Лобко, в ответ пришло письмо приблизительного содержания: «Счастливы познакомиться с одаренным учеником знаменитого Лобко».
Но не будем всерьез принимать все подряд. Обратимся к вещам действительно интересным. Валерий Лобко мог бы стать великим автором, но предпочел остаться творцом Системы. И без преувеличения следует сказать, что последние 10 лет прошли под знаком этой Системы, 10 лет непрерывного триумфа и все возраставшей эйфории. Тем более странными показались мне тогда, после одной из наиболее удачных выставок «Панорамы», если не ошибаюсь, в 1988 г, слова Юрия Элизаровича: «Неужели никто не понимает, что «Панорама» — это мыльный пузырь?»
Таким же мыльным пузырем, только несравненно больших размеров, и поэтому несравненно более нелепым, была белорусская фотография последние 10 лет. Да, это был феерический триумф, но который правильнее было бы назвать «блеск и нищета белоруской фотографии». Все эти 10 лет продукт функционирования Системы воспринимался как продукт творческой деятельности многочисленных творческих личностей, которых не было и не могло быть: единственным носителем Системы остался Лобко.
За все это время в белоруской фотографии было только два бесспорно великих автора (если, конечно, не становиться на точку зрения ложно понятого местечкового патриотизма) — Игорь Савченко и Анатолий Дудкин, оба оставшиеся вне Системы Лобко. Все остальное представляло безотрадную картину угнетения творческих индивидуальностей великой в своей беспощадности Системой. Лишь один автор сумел уцелеть под бесчеловечным прессом Системы.
Только лишь в руках Сергея Ковалева Система из хищного зверя превратилась в послушного пса. Подобное чудо я объясняю тем, что мы, «Панорамцы», воспринимали Систему не напрямую, но через посредника, целительное человеческое обаяние которого и позволило выжить некоторым из нас.
Да, это грустно, да, это печально, да, это до боли обидно, что на долю Великой Системы выпала неотрадная участь стать тяжким крестом белорусской фотографии, и белорусская фотография не снесла креста, как не снес креста один еврей не первой молодости, но тогда остановили Симона, возвращавшегося с полей, поручив ему этот крест. Увы, в Белоруссии Симона не оказалось.
Правда, нет недостатка в безнадежных оптимистах, искренне верящих в существование значительной и влиятельной белорусской национальной фотографической школы. Ну что ж, пользуясь рецептом Белой Королевы так нетрудно поверить во что угодно: достаточно лишь закрыть глаза и глубоко вдохнуть. Но откройте же глаза. Один автор, автор великий, не спорю, несравненно великий, — это еще не национальная школа. Все же остальные еще только пытаются неуверенно стоять на негнущихся шатучих ногах — так нелегко пробуждение после хлороформного похмелья.
Так что же, В.Лобко не более чем сладкий кошмар, продолжающийся уже более 10 лет? Да нет же, конечно, нет. Ведь если в ночном небе пролетает метеор, вовсе не обязательно идти к месту, где он упадет, там может не оказаться ничего, кроме поваленных деревьев и выжженной земли. Можно попытаться осмотреться за эти несколько мгновений иногда много интересного подворачивается под руку. А можно просто сохранить благодарное воспоминание и идти своей дорогой все прямо и прямо: если идти достаточно долго, куда-нибудь непременно выйдешь.
В. Журавков. Октябрь 1995 г.
Сразу следует оговориться, что, во-первых, неприятно поражает чрезмерная многословность древних; во-вторых, многие доисторические реалии малопонятны и неудобоваримы для просвещенного и утонченного сознания XXI века; все же невольно поражает наивный энтузиазм и примитивно-интуитивное предчувствие тех божественно великих вопросов, которые не преминут вызвать столь выдающиеся дискуссии весьма отдаленных потомков.
ВАЛЕРИЙ ЛОБКО И БЕЛОРУСКАЯ ФОТОГРАФИЯ.
ВЗГЛЯД НЕПОСТОРОННЕГО.
Время, благожелательное как всегда, уже успело набросить смягчающий покров на недавние бурные коллизии. Но что-то смутное внутри не дает успокоится. Всякий раз, когда собирается фотографическая или околофотографическая компания, непременно вспоминается имя В.Лобко и смутные призраки былых обид и амбиций, неприятных радостей и долгожданных поражений, невольных триумфов и недосказанных претензий вдруг оживают, производя на рассудок и чувства действие, равное действию винных паров: прежде молчаливые красноречиво заявляют себя преданными адептами, прежде сдержанные громогласно изливают свою желчь и досаду.
И при этом смутно ощущается чувство, что лишь разобравшись в этом запутанном вопросе можно будет обрести свободу от призраков прошлого. Не изъят из общего числа и автор настоящих заметок, которые представляют собой личные наблюдения и воспоминания и делаемые на их основе предположения, носящие в силу указанных особенностей сугубо личный характер, но именно в силу указанных субъективных особенностей приближающихся для автора к авторитету непреложной истины, что вовсе не обязательно будет восприниматься также хотя бы одним из читателей.
И, наконец. как говорят футбольные комментаторы, бесконечно хочется верить, что наступят времена, когда по поводу любого высказывания не будут, громко вопия, требовать доказательств, что указанное высказывание есть всего лишь личное, субъективное и, возможно, ошибочное мнение, но никак не истина в последней инстанции.
Впервые я встретил Валерия Лобко, если не ошибаюсь, в ноябре 1985 года, когда пришел, согласно объявления, поступать в учебную студию при фотоклубе «Минск». В хорошо всем знакомом подвальчике на улице Козлова несколько молодых людей обоего пола прилежно заполняли ответами большой вопросник, впоследствии оказавшейся весьма искусно составленной анкетой. Ко мне подошли осведомиться о цели посещения. После моего ответа был задан следующий вопрос:
— Откуда вы получили информацию об учебной студии?
— Прочитал в «Вечернем Минске».
— Вы хотите сказать, что вас никто не рекомендовал?
— Да, т.е. нет, меня никто не рекомендовал.
— А-а....
Вот и все, как немного надо, чтобы познать неприглядную истину. Но все же глаза моего собеседника, спокойно меня созерцавшего, излучали не холодную отрешенность, но скорее мягкое сожаление по поводу очередной несправедливости, которые так часто встречаются в нашем несовершенном мире. Понемногу я освоился и смог внимательнее взглянуть на собеседника. Это был...
Нет, не решусь, не найду, не хочу найти слов. Ведь, как сказали бы индусы, это не бог, которого можно постигнуть. А ведь Валерию Лобко предстояло в течение нескольких лет выполнять эту роль, лестную для самолюбия но затруднительную с практической точки зрения.
Вольно, а чаще невольно, уже в силу простого факта сопричастности к процессу существования, каждый человек накапливает некоторую информацию, опираясь на которую и в зависимости от особенностей характера, воспитания, географического фактора и т.д., и т.д. вырабатывает свое мнение и свой способ реакции на происходящее.
Однако, некоторые наименее уравновешенные индивидуумы не ограничиваются указанным, но пытаются зафиксировать свое внутреннее и сокровенное каким-либо материальным образом, вероятно, надеясь тем самым обрести неприсущее им душевное равновесие («если можешь не писать — не пиши» — приписывают многим, в том числе и Хэмингуэю). И здесь начинается самое интересное.
Действительно, указанную материальную фиксацию желательно произвести с максимально точной передачей бесконечных оттенков внутренних смущений. Неотвратимо возникает необходимость набора чисто технических, ремесленных приемов, позволяющих возможно менее исказить открывающееся лишь внутреннему взгляду. Тициан писал огромными кистями, на метлы скорее похожими; Гейнсборо, наоборот, писал кистями тонкими, но на беспрецедентно длинных ручках; Сезанн выходил из себя, если видел у кого-либо на палитре менее двух десятков красок; поздний Ренуар обходился тремя-четырьмя; Тернер не считал акварель законченной, пока не подправлял лист ногтем большого пальца — все это отдельные штрихи одной полновесной Системы, приспособленной к достоинствам и недостаткам, пристрастиям и порокам, физическим изъянам (из-за прогрессирующего нервического дрожания рук Пуссен, работая над «Временами года», писал мелкими мазками) настолько тщательно, что выполнение незначительных требований Системы может стать непреложным ритуалом. Рассказывают, например, как тщательно мыл Ренуар свою палитру после каждого сеанса.
Таким образом, Система — не более чем набор взаимосвязанных технических приемов, позволяющих автору производить адекватную материальную фиксацию своего внутреннего «Я». Система создается под конкретного человека и в неявном виде отражает пристрастия и пороки этой личности. Но, в силу того, что Система является набором логически связных ремесленных приемов, возможно безболезненное абстрагирование Системы от ее создателя, Система как бы получает возможность самостоятельного существования (во всяком случае с точки зрения постороннего наблюдателя): говорят об импрессионистическом миросозерцании, с той же долей спра-ведливости можно говорить и об импрессионистической Системе.
Впрочем, указанная самостоятельность не более чем иллюзия — Система живет лишь в руках носителя Системы, т.е. человека, Систему создавшего. Постороннему не дано укротить Систему, но следует опасаться участи Ипполита. Эдуар Мане со всей тщательностью перенял Систему, но так и не стал импрессионистом. «Как много потерял Мане, связавшись с импрессионистами», — сожалел Ренуар в пожилом возрасте. Наоборот, Дега, так многому научившийся у импрессионистов, не принял их Систему и сумел остаться самим собой.
В фотографии все оказалось не так однозначно. Фотографический метод универсально стандартен с чисто технической точки зрения, что первоначально не было воспринято как недостаток, но как возможность избавиться от тирании Системы: божественный акт созидания впервые оказывался избавленным от материальной оболочки. Ранее Созидатель говорил: «Да будет свет», теперь Созидатель молча прикасается к волшебной кнопке — задача последующей материальной фиксации перекладывается на плечи расторопного подмастерья.
Картье-Брессон и Напельбаум, Робер Капа и Дихавичюс — список можно продолжать и продолжать. В то же время в силу чрезмерно жесткой зависимости конечного результата от чисто технических приемов фотографической обработки фотографический метод оказывается весьма неподатливым, но властно навязывает свою волю каждому Икару, самонадеянно взирающего на фотографию как на послушного стенографиста тончайших оттенков своих душевных переживаний. Тому красноречивыми свидетельствами остаются многочисленные памятники эпохи пикториальной фотографии и фотографики.
И вдруг — о чудо из чудес. Свершилось! Создана великая Система, создана уникальная Система, создана гениальная Система. Если бы называющие себя белорусами с усердием, достойным лучшего применения, в архивной пыли ищущие доказательств того, что белорусы — великая нация и время от времени били морду москалям, имели хоть каплю здравого смысла, они бы золотыми буквами вписали день рождения Валерия Лобко на все еще девственно чистых скрижалях белорусской культуры.
Ходят слухи, что все гениальное просто. Может быть и так. Хотя вернее было бы сказать, что все простое в силу своей доходчивости и даже примитивности легче становится известным. Столь популярная система Адамса, которая на самом деле является сводкой простейших эмпирических наблюдений, так известна именно в силу своей незатейливости. Однако, о вещах действительно значительных не всегда удается судить с подобной поспешностью. Поэтому следующий абзац потребует от читателя более напряженного внимания, а также некоторого кредита доверия, т.к. подробное пояснение особенностей уникальной Системы Лобко потребовало бы обращения к арсеналу узкоспециальных знаний, неуместному в данном случае.
Фотографический метод регистрации информации выполняет две функции: приемника информации, поступающей в виде электромагнитного излучения, как правило, видимой части спектра* и источника информации, носителем которой выступает конечное фотографическое изображение. Обычно молчаливо предполагают, что первую функцию выполняет негативный процесс, вторую — позитивный. На самом деле негатив выступает и как приемник информации, и как передатчик информации, воспринимаемой позитивным фотоматериалом.
Известно, что максимум информационной емкости галогенсеребряных фотографических слоев лежит в области небольших оптических плотностей (D=0.3-0.5). В то время как в практической фотографии рабочими считаются оптические плотности (0.7-1.2), т.к. максимальная резкость достигается при D=1.0, что связано с характером краевой функции фотографического изображения, получаемого при стандартном методе проведения фотографического процесса.
В Системе Лобко за счет резкостного проявления и точечного источника света рабочим становится интервал оптических плотностей (0.5-0.9), таким образом, в рамках Системы Лобко негатив лучше выполняет функции приемника-передатчика информации. Если добавить сюда сопутствующее растрирование негатива, то не приходится удивляться, что с точки зрения традиционного фотографического процесса фотографическое изображение, реализуемое в рамках Системы Лобко представляется беспрецедентно информативным и комфортным для зрительного восприятия.
Систему Лобко, достоинства которой не исчерпываются вышесказанным, схематично можно представить следующим образом: резкостное проявление — точечный источник света — дополнительная обработка позитива — окончательная обработка позитива. Ничего ранее неизвестного здесь нет. Необычным является жесткая причинно-следственная зависимость каждой стадии от предыдущей, так что конечное фотографическое изображение, подавляющее непосвященного несравненной мощью своего изящества и утонченности, является непреложным условием тщательности и добросовестности исполнителя: случайно взятый с улицы человек через полторы-две недели превращался в творца бессмертных шедевров.
Система Лобко не просто уникальна, она прекрасна как прекрасно все логически целесообразное. Система Лобко завораживает и властно гипнотизирует каждого, кто имел неосторожность приблизиться, и эти каждые радостно и охотно устремлялись, как мотыльки на огонь.
Как только число адептов превысило критическую массу, начался вселенский фурор, который покажется совершенно невероятным человеку, при нем не присутствовавшему. Например, в то время, желая получить официальное фотографическое образование, я обратился в ЗНУИ (Москва), обмолвившись о знакомстве с В. Лобко, в ответ пришло письмо приблизительного содержания: «Счастливы познакомиться с одаренным учеником знаменитого Лобко».
Но не будем всерьез принимать все подряд. Обратимся к вещам действительно интересным. Валерий Лобко мог бы стать великим автором, но предпочел остаться творцом Системы. И без преувеличения следует сказать, что последние 10 лет прошли под знаком этой Системы, 10 лет непрерывного триумфа и все возраставшей эйфории. Тем более странными показались мне тогда, после одной из наиболее удачных выставок «Панорамы», если не ошибаюсь, в 1988 г, слова Юрия Элизаровича: «Неужели никто не понимает, что «Панорама» — это мыльный пузырь?»
Таким же мыльным пузырем, только несравненно больших размеров, и поэтому несравненно более нелепым, была белорусская фотография последние 10 лет. Да, это был феерический триумф, но который правильнее было бы назвать «блеск и нищета белоруской фотографии». Все эти 10 лет продукт функционирования Системы воспринимался как продукт творческой деятельности многочисленных творческих личностей, которых не было и не могло быть: единственным носителем Системы остался Лобко.
За все это время в белоруской фотографии было только два бесспорно великих автора (если, конечно, не становиться на точку зрения ложно понятого местечкового патриотизма) — Игорь Савченко и Анатолий Дудкин, оба оставшиеся вне Системы Лобко. Все остальное представляло безотрадную картину угнетения творческих индивидуальностей великой в своей беспощадности Системой. Лишь один автор сумел уцелеть под бесчеловечным прессом Системы.
Только лишь в руках Сергея Ковалева Система из хищного зверя превратилась в послушного пса. Подобное чудо я объясняю тем, что мы, «Панорамцы», воспринимали Систему не напрямую, но через посредника, целительное человеческое обаяние которого и позволило выжить некоторым из нас.
Да, это грустно, да, это печально, да, это до боли обидно, что на долю Великой Системы выпала неотрадная участь стать тяжким крестом белорусской фотографии, и белорусская фотография не снесла креста, как не снес креста один еврей не первой молодости, но тогда остановили Симона, возвращавшегося с полей, поручив ему этот крест. Увы, в Белоруссии Симона не оказалось.
Правда, нет недостатка в безнадежных оптимистах, искренне верящих в существование значительной и влиятельной белорусской национальной фотографической школы. Ну что ж, пользуясь рецептом Белой Королевы так нетрудно поверить во что угодно: достаточно лишь закрыть глаза и глубоко вдохнуть. Но откройте же глаза. Один автор, автор великий, не спорю, несравненно великий, — это еще не национальная школа. Все же остальные еще только пытаются неуверенно стоять на негнущихся шатучих ногах — так нелегко пробуждение после хлороформного похмелья.
Так что же, В.Лобко не более чем сладкий кошмар, продолжающийся уже более 10 лет? Да нет же, конечно, нет. Ведь если в ночном небе пролетает метеор, вовсе не обязательно идти к месту, где он упадет, там может не оказаться ничего, кроме поваленных деревьев и выжженной земли. Можно попытаться осмотреться за эти несколько мгновений иногда много интересного подворачивается под руку. А можно просто сохранить благодарное воспоминание и идти своей дорогой все прямо и прямо: если идти достаточно долго, куда-нибудь непременно выйдешь.
В. Журавков. Октябрь 1995 г.
